Во мне живёт несколько молчаний,
и каждое считает себя мной.
Иногда я смотрю на собственные мысли,
как на чужие письма без адресата.
Личность — возможно,
лишь самая устойчивая привычка сознания.
Я давно перестал искать подлинность.
Слишком часто она оказывалась
удачной литературной конструкцией.
Быть собой — утомительное ремесло.
Куда интереснее наблюдать,
как внутренний театр продолжает спектакль
без уверенности в существовании зрителя
Мир с поразительным упорством производит лишнее:
слова, жесты, амбиции, биографии.
Повсюду чрезмерность,
будто существование боится собственной простоты.
Люди называют это развитием,
хотя чаще всего речь идёт
о панике перед неподвижностью.
Истина, вероятно, гораздо скромнее:
большинство вещей не требует продолжения.
Не каждая мысль должна быть завершена.
Не каждое чувство заслуживает спасения.
Не каждое присутствие оправдывает себя.
Иногда высшая форма точности — исчезнуть
до того, как станешь избыточным
Я всё чаще думаю: человек устаёт не от жизни,
а от необходимости непрерывно объяснять себе,
зачем он в ней остаётся.
Мы строим смысл, как строят города на песке,
заранее зная об архитектурной обречённости.
Каждое утро похоже не на начало,
а на аккуратно повторённую попытку
не заметить пустоту.
Но пустота терпелива.
Она не требует капитуляции.
Она просто ждёт,
пока ты перестанешь шуметь.
И тогда выясняется странное:
внутренняя бездна не враждебна.
Она честнее большинства надежд
Кто я без своих масок, когда тишина становится громче любого имени?
Что во мне говорит — свет, которому доверяют, или тень, которую я прячу даже от себя?
Почему меня пугает глубина собственных желаний сильнее, чем чужое осуждение?
Сколько во мне истины, если убрать всё, чем я пытался казаться?
Могу ли я смотреть в свои тёмные стороны
без желания уничтожить их?
Способен ли я признать,
что во мне живёт не только то, чем можно гордиться,
но и то, что требует понимания?
Если я отвергаю свою тьму —
становлюсь ли я целым?
И если принимаю её —
не теряю ли я себя?
Кто решает, что во мне является падением,
а что — пробуждением?
И хватит ли мне смелости однажды
перестать спрашивать, кем я должен быть,
и наконец спросить —
кем я являюсь на самом деле?
Под сводом безмолвного света, где день еще не родился, а ночь уже забыла свое имя,
они встретились — не как двое, но как два крыла одной невозможности.
Он — сумрак, сотканный из тайны и глубины, из тех молчаливых бурь, что умеют любить без обещаний, но так, что вечность склоняет голову.
Она — рассвет, белое пламя нежности, дыхание лепестков, упавших в ладони судьбы,
музыка света, которую можно не услышать, но невозможно пережить.
И в том поцелуе, где соприкоснулись не губы,
а две бесконечности, время перестало быть рекой — оно стало небом.
Черное крыло укрыло ее, словно клятва,
белое — простило мир за все его несовершенства.
Так ангел и тень, так греза и бездна, так сердце, осмелившееся забыть о падении,
создали союз не перед людьми — перед тишиной звезд.
И если однажды вселенная спросит,
что значит истинная любовь,
ей не ответят словами —
лишь покажут этот миг,
где белое и черное
не стали противоположностями,
а превратились в одно великое сияние
Там, где кожа помнит прикосновения ветра,
распускаются сады несказанных чувств.
Хрупкость оказывается не слабостью,
а формой силы,
которая цветёт даже сквозь трещины.
Мы все носим на себе свои лепестки и шрамы —
следы того,
как боль однажды выбрала стать красотой
